В пятницу, 11 сентября, Беларусь шокировала новость о 43-летней Татьяне Мартищенко: пропавшую 8-го числа беременную женщину нашли мертвой. По подозрению в убийстве задержали ее партнера и отца ребенка. Оказалось, что он был женат — и из-за этого они с Татьяной не раз конфликтовали, и последняя ссора закончилась трагедией. Как только об этом стало известно, в соцсетях начались бурные обсуждения произошедшего. И помимо соболезнований, скорби и злости часто можно было встретить мнение: «А зачем она вообще встречалась с женатым?» Этим вопросом задавались и мужчины, и женщины, тем самым подчеркивая устоявшийся стереотип: изменяет мужчина, но виноваты все остальные. Почему так происходит, рассуждает Ирина Сидорская.
Ирина Сидорская
Докторка наук в области коммуникации, исследовательница медиа, власти и гендера. Более двадцати лет преподавала на факультете журналистики БГУ, где в 2010—2020 годах возглавляла кафедру технологий коммуникации и связей с общественностью.
В 2020 году открыто поддержала демократические протесты, после чего уволилась из университета. Продолжает исследовательскую и экспертную деятельность в Польше.
Почему в ситуации насилия мы опять спрашиваем,
что не так сделала женщина
Новость о том, что пропавшая 43-летняя беременная минчанка Татьяна найдена убитой, а предполагаемый убийца — отец ее будущего ребенка, к сожалению, вписывается в статистику насилия в отношении женщин. По данным ООН, 60% преднамеренно убитых женщин погибают от рук нынешних или бывших партнеров либо других членов семьи. Беременность не является защитой: исследования показывают, что именно в этот период женщина может оказаться особенно уязвимой для партнерского насилия.
Это происшествие всколыхнуло общественное мнение. Люди потрясены, сочувствуют жертве, хотят знать подробности. Особое внимание в обсуждении привлекло то, что, по информации МВД Беларуси, предполагаемый убийца состоял в официальных отношениях с другой женщиной.
В связи с этим среди комментариев появились рассуждения о том, зачем погибшая встречалась с женатым мужчиной, почему вступила в такую связь, чего ожидала. При этом у нас нет точной информации, знала ли Татьяна, что отец ее будущего ребенка состоит в других отношениях, как он сам описывал ей свою ситуацию и какими были их отношения.
Но меня как гендерную исследовательницу интересует даже не это. Передо мной вновь и вновь встает вопрос: почему в ситуации, когда взрослый дееспособный человек совершил конкретные общественно порицаемые и уголовно наказуемые действия, внимание публики так легко переключается на вопрос о том, что должна была сделать другая сторона, чтобы этих действий не произошло?
Перед нами далеко не первый случай подобного переноса ответственности. Когда женатый мужчина вступает в отношения с другой женщиной, это она «уводит его из семьи», а жена оказывается той, которая «не сумела удержать». Когда мужчина допускает харассмент, общество задает вопрос, не дала ли женщина повод и достаточно ли четко обозначила границы. После изнасилования обсуждают одежду жертвы, количество выпитого алкоголя и почему вообще она оказалась рядом с этим мужчиной. В случаях домашнего насилия женщину спрашивают, почему она не ушла раньше, а нередко — зачем вообще выбрала такого партнера. Ситуации совершенно разные, но логика распределения ответственности одинакова: она возлагается на женщину.
Мужчину «увели» — а где в этой истории он сам?
Показательно само выражение «увести мужчину из семьи». Увести можно ребенка, который еще не способен принимать ответственные решения. Можно увести собаку, оставленную на привязи возле магазина. Но что означает «увести» взрослого дееспособного человека, который сам принимает решение вступить в отношения, продолжать их, скрывать или не скрывать от партнерши, оставаться в браке или уходить из него?
И здесь возникает парадокс. Традиционная гендерная модель наделяет мужчину значительно большей субъектностью, чем женщину. Мужчина считается более рациональным, самостоятельным, способным принимать важные решения, руководить людьми, распоряжаться деньгами, управлять организацией и государством. Именно этими качествами столетиями обосновывалось преимущественное положение мужчин практически во всех сферах общественной жизни. Но стоит перейти в сферу партнерских или сексуальных отношений, особенно когда речь заходит о поведении, за которое мужчине придется нести ответственность, и его субъектность куда-то исчезает.
Не «он изменил» — «его увели». Не «стал домогаться женщины» — «она его спровоцировала». Не «нарушил ее границы» — «она недостаточно ясно дала понять, что ей неприятно». Не «применил насилие» — «она его довела». Причиной мужского поведения оказываются алкоголь, ревность, сексуальное возбуждение, обстоятельства, любовь (!), «мужская природа» и, конечно, сама женщина. Иными словами, мужчина остается активным субъектом, пока речь идет о его праве действовать и принимать решения, но удивительным образом теряет эту субъектность, когда возникает вопрос об ответственности за последствия собственных действий.
Ответственность без власти
С женщиной происходит обратное. Она не может решить за взрослого мужчину, будет ли он изменять жене, приставать к сотруднице, уважать ее отказ, контролировать собственную агрессию. Но именно женщине приписывается способность — и одновременно обязанность — всем этим управлять. Она будто бы должна «правильно» выстроить отношения, вовремя распознать опасность, не дать повода, четко, но не грубо отказать, сохранить семью, а если речь идет о собственном муже — еще и сделать так, чтобы ему не захотелось искать отношений на стороне.
Это можно назвать ответственностью без власти. Женщина не имеет возможностей контролировать поведение другого взрослого человека, но должна отвечать за то, что не сумела это поведение предвидеть, предотвратить или направить в безопасное русло. Причем эта ответственность преподносится не как дополнительная нагрузка, а как признание особых женских способностей. Все мы слышали, что мудрая женщина умеет управлять мужчиной, хорошая жена знает, как сохранить семью, а «погода в доме» зависит от женщины. Звучит красиво и даже комплиментарно, но давайте продолжим эту мысль: если именно женщина отвечает за погоду в доме, кто окажется виноват, когда погода испортится?
Особенно наглядной эта модель становится в ситуации мужской измены, потому что ответственность одного человека удается переложить сразу на двух женщин. Одна «не удержала», другая «увела». Эти женщины могут осуждать друг друга, конкурировать, выяснять, кто разрушил семью, но единственный человек, без решения которого никакой измены вообще не произошло бы, оказывается пассивным объектом их действий. И здесь хочется задать простой вопрос: почему мы требуем от посторонней женщины большей ответственности за сохранение чужого брака, чем от человека, который в этом браке состоит?
При этом я не считаю, что связь с человеком, состоящим в браке, этически нейтральна. Если женщина знает, что мужчина состоит в моногамных отношениях, можно обсуждать ее моральный выбор. Но обязательства перед своей партнершей брал на себя прежде всего сам мужчина. И уж тем более никакое возможное нарушение женщиной моральных норм не делает ее ответственной за совершенное против нее насилие.
«Я справлялась — почему она не может?»
Есть еще один аспект этой проблемы, который я неоднократно замечала, когда публично обсуждались истории харассмента или домашнего насилия, и который здесь представляется важным подсветить. Особенно жестко и требовательно поведение пострадавшей женщины могут оценивать другие женщины, причем старшего возраста. Для пострадавших такая реакция особенно болезненна: от старших женщин они ожидают поддержки, понимания, материнской готовности защитить. Но вместо этого слышат: со мной тоже такое происходило, и я всегда умела поставить мужчину на место и никому не жаловалась; умная женщина должна понимать, как обращаться с мужчинами; если правильно себя вести, ничего подобного не случится.
Мне кажется, чтобы понять такую реакцию, нужно учитывать опыт этих женщин. Многие из них десятилетиями жили в среде, где сексуализированные шутки и нежелательные прикосновения коллег, навязчивое внимание начальника или необходимость постоянно просчитывать, не будет ли обычная доброжелательность воспринята мужчиной как приглашение, считались нормальной частью женского опыта. Никто не объяснял им, что мужчина обязан соблюдать чужие границы, а организация — создавать условия, в которых сотруднице не придется защищаться от собственного начальника.
Вместо этого женщине предлагалось самой научиться управлять такими ситуациями: отшутиться, вовремя отойти, не оставаться наедине, «не давать повода», при необходимости поставить мужчину на место — но так, чтобы это ни для кого не обернулось негативными последствиями. И многие действительно научились — более того, способность справляться с подобными ситуациями могла восприниматься как доказательство собственной зрелости, силы и пресловутой «женской мудрости».
Поэтому, когда сегодня молодая женщина говорит: я не хочу учиться «правильно» отбиваться от начальника, потому что начальник не должен ко мне приставать, — сталкиваются не просто две оценки конкретной ситуации, а две разные нормы. То, что одна привыкла воспринимать как неприятную, но неизбежную часть жизни, которую нужно научиться преодолевать самостоятельно, другая называет харассментом и требует изменить сами условия, в которых такое поведение становится возможным. И это может восприниматься практически как претензия на особые условия: почему тебе должно быть легче, чем было мне? Почему то, что принесло мне столько боли и разочарования, о чем я не могла открыто говорить и с чем в итоге научилась справляться, у тебя становится основанием требовать защиты, сочувствия и изменения правил?
В этом есть сходство с дедовщиной. Пережитая несправедливость автоматически не делает человека солидарным с теми, кто сталкивается с ней позже. Иногда она, наоборот, становится аргументом в пользу ее сохранения: мне было трудно, но я выдержала — значит, и ты должна. Более того, признать, что сегодняшние женщины вправе требовать других правил, означает в том числе по-новому посмотреть на собственный опыт и задать себе сложный вопрос: возможно, то, что я много лет считала доказательством своей «женской мудрости» и умения обращаться с мужчинами, было дополнительной работой по предотвращению чужого неприемлемого поведения, которую общество почему-то возложило на меня?
Что она должна была сделать, чтобы он этого не сделал?
Именно поэтому я думаю, что комментарии о «женатом мужчине» под новостью об убийстве Татьяны появились неслучайно. Они воспроизводят давно знакомую модель, в которой за поступком мужчины очень быстро обнаруживается поведение женщины, которое якобы могло этот поступок предотвратить. Меняются обстоятельства и степень тяжести произошедшего, но сам вопрос остается практически неизменным: что должна была сделать женщина, чтобы мужчина не сделал того, что сделал?
Именно здесь особенно заметна избирательность мужской субъектности. Пока речь идет о праве принимать решения, действовать, распоряжаться ресурсами и определять правила, мужчина остается полноценным субъектом. Но как только возникает вопрос об ответственности за последствия собственных поступков, появляются объяснения, которые эту субъектность размывают: он «не устоял», «был в состоянии аффекта», его «увели», «спровоцировали»… Иными словами, от субъектности в целом не отказываются — лишь от той ее части, которая предполагает ответственность.
Мы не знаем, была ли Татьяна в курсе того, что ее партнер состоит в других отношениях, как не знаем и многих других обстоятельств их связи. Но даже если допустить версию, наиболее удобную для тех, кто сегодня ее осуждает: она все знала, сознательно вступила в отношения с женатым мужчиной и хотела, чтобы он ушел из семьи. Тогда мы можем обсуждать ее моральный выбор, с ним не соглашаться и его критиковать. Но этот выбор не заставлял мужчину вступать с ней в отношения, продолжать их и тем более совершать преступление.
Взрослого мужчину невозможно «увести из семьи» так, как можно за руку увести ребенка. Он может уйти или остаться, изменить или сохранить верность, сказать правду или солгать, закончить одни отношения и начать другие. И за каждое из этих решений отвечает он сам.
Поэтому, когда после убийства женщины мы снова спрашиваем, что она сделала неправильно, стоит изменить направление вопроса. Не что она должна была сделать, чтобы он этого не сделал, а почему мы по-прежнему ищем в ее поведении объяснение поступку взрослого мужчины?
Мнение авторки может не совпадать с мнением редакции.
Поблагодарить за статью